capitol: dollhouse [50AD, second quarter quell].
[indent] «Кукольный домик» — публичный дом, расположенный в самом сердце гастрономического квартала Капитолия. Он замаскирован под ночной клуб с одноименным названием, и доступ к дополнительным услугам вам обеспечит заказ коктейля «Стрела Амура». Его отличие от мелких и менее привлекательных борделей в том, что здесь работают не безгласые, а самые настоящие капитолийцы и капитолийки, оказавшиеся в непростой жизненной ситуации. Кукольный домик легко решит твои проблемы — спишет большой долг за учебу, очистит семейное имя, вернет отца-миротворца домой из захолустного дистрикта, — взамен на два года твоей жизни, вернее, твоего тела: до жизни в Кукольном домике никому нет дела. Выгодная сделка для тех, кто читает условия соглашения по диагонали.
веста [vesta], 18.
балерина.
Детство Весты обрамлено атласными лентами нежно-розового цвета, повязанными на ее тонких детских лодыжках, втоптано в полы из красного дерева тяжелыми стаканами пуантов, усыпано лепестками искусственных цветов и слегка нарочитыми, но все же овациями. Матушка, обмахиваясь перьевым веером, неизменно сидела в первых рядах — и только она не хлопала, а записывала в обитый кожей дорогой блокнот изъяны и ошибки, подмеченные зорким глазом бывшей танцовщицы. Матушка говорила, чтобы попасть в президентский дворец — будто это главная и единственная цель в жизни, — нужно быть лучше: изящнее, худее, тоньше, эфемернее. Веста не знала значения этого слова, но для нее оно легко переводилось в детское недостаточно.
Веста многого не знала. Например, того, что у них не было ни гроша за душой, и ее мать влезла в огромные долги, чтобы оплачивать ее обучение в Академии искусств. Того, что ее мать продала фамильные драгоценности, продала мебель из гостиной, продала столовое серебро, продала свое тело, чтобы Веста оказалась на вершине однажды, и чтобы эта вершина не поглотила ее. Того, что отца отправили служить из Второго в Десятый не потому, что он дослужился до повышения. Веста берет в руки атласную ленту и завязывает вокруг глаз, чтобы не видеть и не знать вообще ничего — только ее сцену.
Веста не замечает, как сцена становится меньше, софиты — неоновыми, аплодисменты — оседают на теле. Веста живет в прежней нежно-розовой дымке, сладкой-сладкой, душащей, и когда клиенты вяжут ленты вокруг ее запястий, второй конец узлом повязывая на изголовье кровати, она с закрытыми глазами представляет, что сейчас ее выход на сцену. Только и всего.
элиан [elian], 26.
целитель.
Отцовский ремень висел на элегантном золотом крючке в дорого обставленной прихожей. Наказание за проступок, папа повторял, полируя пряжку, должно быть соответствующим. В бритвенной остроте пряжки Элиан видел свое отражение и учился искать в нем оправдания папиной жестокости: слишком мягкий подбородок, гуляющий вверх-вниз при первом признаке слез, дрожь в уголках губ, влажный блеск глаз. Железо не плачет, — голос папы был ровным, как линия прицела. — Мясо плачет. Ты не мясо.
Железом Элиан и стал — погасил в себе все живое и податливое. Боль от ушибов, страх высоты, тоску по умершей матери — он складывал все в дальний ящик глубоко внутри и захлопывал крышку. В мире оставалось три координаты: прицел, мишень, траектория. Параллельно с его обучением в Капитолийском военном училище его отец, этот гранитный человек, ночами писал в Капитолий унизительные просьбы о переводе, умоляя спасти сына от мясорубки, к которой сам его готовил.
Когда на службе в Одиннадцатом он отказался выполнить приказ, не сумев опустить рычаг и отправить на верную смерть ребенка, провинившегося только в том, что его сослуживцы собрали меньше зерна, чем обычно, от трибунала его спас Кукольный домик. Сила, отточенная для убийства, стала ходовым товаром в Капитолии. Руки Элиана, способные сломать хребет, теперь учатся касаться кожи с показательной нежностью. Взгляд, знающий как отмерить расстояние до жизненно важных органов, должен выражать теплое участие. Когда клиент прижимается к груди, ища защиты, Элиан, впрочем, ощущает не тепло — только холод металла, как отцовскую пряжку. В самые темные ночи он осторожно открывает захлопнутый ящик — не чтобы выплакать накопленную боль, а чтобы проверить, не заржавело ли железо.
И с облегчением убеждается, что нет. Оно все так же холодно, твердо и бессмысленно для него самого.
соларис [solaris], 20.
аристократ.
Комната тонула в сизом дыме дорогих сигар, и в этом мареве фигура в кресле казалась нереальной, вырезанной из прошлого. Соларис застыл у порога, и на мгновение бархат на стенах пополз, превращаясь в штофные обои их библиотеки, а запах духов сменился терпким ароматом старого коньяка из отцовского кабинета. Он был здесь не как призрак, не как укор — а как клиент. Пальцы, знакомые до каждой морщинки, сжимали спинку кресла. Взгляд, который Соларис в детстве ловил украдкой, желая одобрения, теперь скользил по нему, по его расстегнутому воротнику, по напудренной коже, и в нем не было ни гнева, ни боли. Лишь ошеломленное, ледяное отвращение.
— Я пришел заплатить долг, — голос отца был тихим, но каждый звук падал, как камень в колодец. — Чтобы прекратить это… шоу.
Соларис не шевелился. Трещина, много лет зиявшая в нем, крошилась, сокрушая его хрустальное достоинство в мелкие осколки. Он был выставлен на продажу, но не ожидал, что покупателем окажется человек, когда-то давший ему фамилию. Отец поднялся. Он не бросил чек на стол, а положил его, будто возлагая цветы на могилу. Мощная рука на миг задержалась в воздухе — как бы отстраняя ту пропасть, что пролегла между ними.
— Фамилия Соларис не должна торговать собой в борделях. Даже если это ее последнее достояние.
Дверь закрылась. Соларис остался стоять среди блеска и бархата, и ему вдруг стало ясно: его отец только что выкупил не его свободу, он выкупил право никогда больше не видеть сына. И в этой тишине, пахнущей сигарой, он впервые понял, что значит быть по-настоящему проданным.
вальерия [valjeria], 27.
актриса.
Сцена была меньше, парики — дешевле, а зрители... ну, зрители теперь могли прикасаться. Но Вальерия только лишь сменила декорации. Просто гримерка стала будуаром, бархатный занавес — ширмой у кровати, а аплодисменты превратились в шепот восхищения, когда она появлялась в дверях, окутанная облаком аромата дорогих духов и собственного непоколебимого величия. Они приходили к ней — эти могущественные мужчины и женщины Капитолия — за острыми ощущениями, за мифом, за возможностью прикоснуться к легенде, которую они сами растоптали. И она дарила им миф. Легенду. Она разыгрывала для них пьесы, где она — все та же недосягаемая дива, а они — статисты в спектакле ее имени. Вальерия научилась читать в их глазах уязвимость рядом с покалеченным вожделением, каждой тайное признание, каждую слабость, каждый страх, — все лежит в шкатулке у ее столика, как драгоценности, оставшиеся из старых времен.
Вальерия не сопротивляется и на судьбу не сетует. Куда проще ведь подчинить себе правила игры. Клиент, купивший час ее времени, на самом деле покупает иллюзию власти; за ниточки, тянущиеся от изголовья, тянет она, направляя желания клиента в нужное русло. Нет, в Кукольном домике она не вещь. Главная интриганка — может. Когда очередной важный господин, поправший ее карьеру, стоит на коленях, умоляет о ее внимании, Вальерия дарит ему только прохладную усмешку.
Кукольный домик дал ей новую, куда более влиятельную жизнь. Новую роль. И Вальерия играет ее безупречно.
